Лермонтовский лирический герой

Смысл тревожных вопросов понятен: лирический герой сравнивает «тот» и «этот» край, так ли «тот» край «идеален», как он думает о нем, все ли в нем гармонично устроено, или там существуют страдания, разлука и смерть. Интонация тревожных раздумий лирического героя достигает наибольшей силы в следующей строфе:

Б. М. Эйхенбаум в своей книге «Лермонтов» 1924 указал на внесение в медитацию оративно-балладного элемента. Позднее, в статье «Литературная позиция Лермонтова», исследователь справедливо отметил недоговоренность, иносказательность «Ветки Палестины», ее балладный характер. В стихотворении действительно совместились черты меланхолической медитации и балладной оративности, и они оправданы: ветка Палестины в восприятии Лермонтова – кусочек того идеального мира, в котором царит безмятежность. Первые четыре строфы как раз и рисуют воображаемую картину покоя. В следующих оративность исчезает: автор начинает допускать отсутствие покоя и забвения в далеком и незнакомом мире. Вопросительная система напоминает и медитации Жуковского, и «Цветок» Пушкина, но в то же время отличается от них. Б. М. Эйхенбаум в работе «Лермонтов» 1924 писал: «Вопросительная система и у Жуковского и у Лермонтова имеет не реально-смысловое, не тематическое, а интонационное значение и является стилистическим приемом, определяющим всю композицию» . Думается, что это не совсем так.

Интонация в «Ветке Палестины» подчиняется не жанровым особенностям меланхолической медитации, а переживаниям лирического героя. Естественная интонация непосредственного обращения «Скажи мне, ветка Палестины:» никоим образом не мыслится условной, а являет пример живого и непринужденного размышления вслух лирического героя. В пушкинском «Цветке» вопросительные интонации, по существу, одинаковы и не несут той напевной, мелодической функции, какую они имеют у Жуковского. Синтаксическое и метрическое членение строфы у Пушкина совпадает.

На память нежного ль свиданья, Она прохожего в пустыне

Идеальный и реальный планы совмещаются, спроецированные друг в друге, наложенные один на другой. За логически точными вопросами скрывается внутреннее биение мысли, жаждущей идеального совершенства, но не находящей его. Лермонтова интересует не философская проблема жизни и смерти, а существование идеального мира покоя, гармонии и красоты, символом которого стала для него ветка. Поэтому в лермонтонских вопросах чувствуется иной психологический подтекст: он спрашивает ветку о том, что ее окружало.

Широколиственной главой? Хранишь ты след горячих слез?

Вопросы у Лермонтова имеют и интонационное, и реально-смысловое значение. У Пушкина, как справедливо отмечал Б. М. Эйхенбаум, «вопросы осмысляются как вопросы», т. е. несут лишь реально-смысловую функцию. Они подготовлены вводной строфой «Цветок засохший, бездуханный, Забытый в книге, вижу я, И вот уже мечтою странной Душа наполнилась моя». У Жуковского, наоборот, вопросительная система становится фактом интонационным, мелодическим. Вопросительная система «Ветки Палестины» играет существенную интонационную и тематическую роль.

Интонация тревожных раздумий не исчезает до конца, передавая противоречивые переживания лирического героя. Иногда в ней слышны ноты зависти, иногда умиления и тайного удивления в последней строфе, но тревога никогда не пропадает. Тем самым интонация зависит не жанра и стиля, а от конкретных переживаний. Это перестраивает жанр медитации. Заключительные строки «Ветки Палестины» «Все полно мира и отрады Вокруг тебя и над тобой» звучат как первая половина незаконченной фразы: интонация этих строк требует продолжения, раскрывающего контраст между картиной «мира и отрады» и душевным смятением автора. Тревога лирического героя и его, изумление перед миром покоя и отрады – вот тот психологический подтекст стихотворения, который превращает его в философское раздумье, полное недоговоренности и намеков, и самый образ ветки в символ «того края». Одиночество ветки, оторванной от родины, но сохранившей ее далекое спокойствие, и одиночество души поэта в мире тревог и сомнений явственнее обозначает смысл его философских раздумий.

Лермонтовский лирический герой пытается противиться безверию, разочарованию и смерти. В стихотворениях «Ветка Палестины», «Когда волнуется желтеющая нива», «Молитва» «В минуту жизни трудную:», «Есть речи значенье:», «Из Гете» отражена иная сторона душевных переживаний лирического героя – философские раздумья о поисках идеала и покоя, которые противопоставлены внутренней тревоге. Из них наиболее традиционным является, конечно, «Ветка Палестины», справедливо сравниваемая исследователями с «Цветком» Пушкина и с медитациями Жуковского.

На пожелтевшие листы: Или разлуки роковой,

Переживание у Пушкина подчинено логике мысли и объективировано. В отличие от Жуковского, интонационно-вопросительная система у Лермонтова не имеет чисто мелодического, напевного характера. Слово сохраняет предметное значение. Но предметный смысл в нем не главный, не определяющий, в противоположность пушкинскому. Пушкин спрашивает себя, стараясь отгадать судьбу цветка, судьбу тех, кто его хранит, задумываясь о смысле жизни, поднимаясь до широкого философского обобщения. Для Пушкина цветок мертв. Он только повод для раздумий о человеческой судьбе. Лермонтов сразу же «оживляет» ветку. Она для него живой знак иного мира. Его вопросы обращены одновременно и к ветке, и к самому себе. Они выполняют од-; повременно и напевную, мелодическую функцию, посредством которой создается представление об идеальном мире, и смысловую, благодаря которой ощущается тревога лирического героя.

Чужой, знакомой ли рукою? Поведай: набожной рукою Все так ли манит в летний зной И пальма та жива ль поныне? Кто в этот край тебя занес? И сорван кем, Или в разлуке безотрадной Где цвел? Когда? Какой весною? Иль одинокого гулянья Грустил он часто над тобою? И дольний прах ложится жадно И положен сюда зачем? Она увяла, как и ты, И долго ль цвел? В тиши полей, в тени лесной?

(function(){