Общение с природой в ранних произведениях Бондарева

Назывался этот рассказ по-школьному традиционно — «Как я провел лето». А тем летом Юрий Бондарев жил вместе с родителями на реке Белой. Близость к первозданной уральской природе — ее вековечным лесам, свободным просторам степи, к полынным запахам разогретой земли и особенно к спокойной величавости красивейшей русской реки, ее живому, постоянно меняющемуся облику, прозрачной глубине с белеющей между зеленых водорослей донной галькой — запечатлелись в чуткой эмоциональной памяти мальчика.

На том, однако, все дело и кончилось. Не стал он ни шофером, ни геологом было и такое намерение, ни кадровым военным, что могло бы случиться, когда в 1945 году его откомандировали в артиллерийское училище, ни авиационным инженером, хотя и учился одно время на подготовительном отделении авиационно-технологического института. Стал Юрий Васильевич Бондарев студентом Московского литературного института имени Горького. Из всех открывавшихся и манивших возможностей выбрал ту, которая вела к писательству.

Любопытно, что один из французских литературных критиков; оценивая художественное своеобразие прозы Юрия Бондарева, сравнил его стилистику с переменчивым то затаенно-спокойным, то бурно вздымающим высокую волну — течением полноводной реки. С живой непосредственностью и чистотой войдут детские впечатления в бондаревские романы и повести как один из важнейших компонентов художественного мироощущения. Сам Юрий Бондарев несколько десятилетий спустя в новелле «Звездные часы детства» как бы подтвердит нетленность этих первых жизненных впечатлений, образующих в его творчестве своеобразный синтез реального, вечного, живого мира с прекрасной, тайной, сказочной его сутью.

Разве не так входит в изобразительную систему произведений Бондарева образ солнца, то вовсе невидимого сквозь тьму вздыбленной снарядами земли, то раскаленно-алого, зловещего, предвещающего беду? Или лунный свет, сковывающий окрестные дали, снега в бесчисленном различии их оттенков — от мрачно-фиолетового до розового и красного? Или аспидно-черная, свернувшаяся от жара трава, лес, то светло-прозрачный и душистый, как в детстве, то изломанный и обожженный, забитый машинами и людьми, говорящими на чужом языке? Или же легкий туманен, размывающий очертания окрестных предметов, замкнуто-сумрачный лик осеннего пейзажа, прозрачно-зеленые тона егоельского облачения?

В школе Бондарев читал много. Уже тогда появились у него свои любимые авторы и произведения, повлиявшие, как можно предположить, на формирование собственного художественного вкуса. До сих пор не забывает он огромного впечатления, какое произвели на него в школьные годы «Степь» Чехова и «Затишье» Тургенева. Кто знает, не чеховским ли поэтичным настроением, его чувством добра и красоты навеян и первый рассказ Бондарева, написанный в школе.

Одухотворенная и одухотворяющая Природа у Бондарева всегда сопричастна происходящему. Читаем ли мы его рассказы, такие, как «Простите нас!», «Игра», миниатюры «Апрельский день», «Звезда и земля», «Лес и проза», «Степь», или же романы «Тишина», «Горячий снег», «Берег», мы неизменно ощущаем приобщенность природы к изображаемому писателем событию, улавливаем ее реалистически зримое и одновременно магическое присутствие, воздействующее на душевный строй, на состояние персонажей.

Будущий автор повести «Батальоны просят огня», демобилизованный из армии после второго ранения двадцатилетний лейтенант Бондарев, никак не предполагал, что станет профессиональным литератором. Полусерьезно-полушутя, он говорил, что ему непреодолимо хотелось быть шофером. Потому, возможно, что, прослужив всю войну в артиллерии на конной тяге, он страстно завидовал «всяческим колесам». И, как только представился шанс, поступил на шоферские курсы.

Так началась новая, а вернее, только теперь и началась жизнь молодого человека, пока еще ничего, кроме войны, по-настоящему не видавшего. Если не знать, какие книги написал потом Бондарен, сколько в них таланта, мысли и души, какое правдивое и впечатляющее слово сказал он о своем времени п своем поколении, могло бы показаться, что все произошло случайно. Не поступи, дескать, Бондарев в Литинститут, он поступил бы в Геологоразведочный или и Авиационно-технологический. Или во ВГИК. Или закончил бы шоферские курсы и водил такси. Перед демобилизованными фронтовиками в те послевоенные годы были открыты все дороги.

Правда, и на этот раз не обошлось без «зигзага». Еще учась на шоферских курсах, прослышал Бондарев, что в Москве имеется Институт кинематографии, который, как ему в ту пору казалось, готовит людей «почти фантастических профессий — актеров, сценаристов, кинорежиссеров». И совсем уж было решил податься в 9Т0 волшебное царство. Но тут вмешался один из товарищей, знавший, что есть у Бондарева простая школьная тетрадка с маленькой повестью и несколькими рассказами. Эта тетрадка все и решила. Юрия Бондарева приняли в Литературный институт.

Юрия Бондарева и потом постоянно тянуло не к пыльной и жаркой экзотике юга, а к подернутому серым туманцем Уралу и северу, в тайгу, к бурливым, порожистым или мощным и величественным рекам России. Не случайно, наверное, образ реки, несущей свои глубокие и сильные воды, не однажды появится на страницах бондаревских книг, обретая порой почти символический смысл и значение.

Ощущение той же, реальной и одновременно сказочной красоты, близкое испытанному в детстве близ реки, где под откосом, в еще сумрачной тени деревьев раннего летнего утра, чуть-чуть покачивались лодки и Ласковая волна мягко шлепала у просмоленных днищ, пронзит сознание умирающего Никитина на заключительных страницах бондаревского «Берега»: «:уже без боли, прощаясь с самим собой, он медленно плыл на пропитанном запахом сена пароме в теплой полуденной воде, плыл, приближался и никак не мог приблизиться к тому берегу, зеленому, обетованному, солнечному, который обещал ему всю жизнь впереди».

Общение с природой персонажей, а через них и читателей, создает особое настроение, неожиданные чувства и ассоциации. И тогда, когда природа, ее собственный образ, как бы соответствует внутреннему состоянию человека, а еще чаще — по контрасту с ним. Бондарев остро чувствует творящую силу контраста и пользуется ею для достижения сложного впечатления. Органичная сопряженность сюжетных и эмоциональных «образующих» нередко возникает в его книгах не через равновесие и подобие, а через контраст и дисгармонию. Получив в них дополнительный стимул движения, противоположные чувства, мысли, побуждения, естественно, выливаются в духовную коллизию, в поступок и действие, образуя гармонию внутреннего и внешнего раз-вития фабулы.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный софт – сборники сочинений, готовые домашние задания по всем предметам