Могучее лирическое начало в поэме А. Т. Твардовского «Василий Теркин»

Александр Трифонович Твардовский — большой и самобытный поэт. Будучи крестьянским сыном, он прекрасно знал и понимал интересы, печали и радости народа. С начала Великой Отечественной войны Александр Трифонович становится военным корреспондентом, отсюда — прекрасное знание военной темы, которая на долгие годы будет ведущей в его творчестве.

А поэма «Василий Теркин» останется непревзойденной поэтической летописью войны. Поэма близка и понятна многим умудренным опытом и совсем еще юным, потому что написана большим и ярким художником, повествует о волнующих событиях Отечественной войны.

С первых дней годины горькой, В тяжкий час земли родной, Не шутя, Василий Теркин, Подружились мы с тобой. Поэма написана простым и образным народным языком. Автор откровенно беседует с читателями, в лирических отступлениях грустит и печалится о гибели бойцов, радуется победам и балагурит вместе со своим героем.

Ночью, первым из колонны, Обломав у края лед, Погрузился на понтоны Первый взвод. И плывут бойцы куда-то, Притаив штыки в тени. И совсем свои ребята Сразу — будто не они…

Поэма удивительно органично соединила в себе высокий патриотизм, боль и потери войны и безудержный солдатский юмор, помогающий выстоять в самых трудных условиях. — Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, Так скажу: зачем мне орден?

Я согласен на медаль. На медаль. И то не к спеху.

Вот закончили б войну, Вот бы в отпуск я приехал На родную сторону… Не мудрствуя лукаво, поэт создает образ героя, Василия Теркина, близкого и понятного миллионам читателей. Он умело воюет, поддерживает дух товарищей, если надо, подаст пример, сбив из трехлинейки самолет.

Ну-ка, что за перемена? То не шутки — бой идет.

Встал один и бьет с колена Из винтовки в самолет. Бой неравный, бой короткий. Самолет чужой, с крестом, Покачнулся, точно лодка.

Зачерпнувшая бортом. Накренясь, пошел по кругу.

Кувыркается над лугом, — Не задерживай — давай, В землю штопором въезжай! Нехитрые рассуждения автора понятны и близки бойцам, о которых и для которых писал Александр Трифонович Твардовский. Неунывающий герой поэмы ведет за собой читателя от заснеженного Подмосковья через просторы России и Европы до развалин Берлина.

И всегда он полон сил, оптимизма и готов выполнить любое задание. Праздник близок, мать-Россия, Оберни на запад взгляд: Далеко ушел Василий, Вася Теркин, твой солдат. То серьезный, то потешный, Нипочем что дождь, что снег, — В бой, вперед, в огонь кромешный Он идет, святой и грешный, Русский чудо-человек…

Заканчивается поэма своеобразным гимном русскому солдату, честному труженику войны, вынесшему на своих плечах все тяготы и невзгоды и оставшемуся душевным и открытым к всему прекрасному и светлому. А. Т.

Твардовский — ярчайший поэтический талант. Доминирующая черта его творчества — высочайший уровень гражданского беспокойства во всех без исключения жизненных ситуациях.

Счастлив тот, кто “посетил сей мир в его минуты роковые”. Чем-чем, а “роковыми минутами” наша эпоха не обделена. Твардовский убедился в этом на собственном жизненном опыте.

Родом он из смоленской деревни, из семьи, пережившей драму раскулачивания и ссылки. О коллективизации он знал не понаслышке. Картины новой колхозной жизни, сразу якобы ставшей счастливой, в литературе и искусстве принято было приукрашивать.

Невольно вспоминается муляжное изобилие в знаменитой кинокомедии “Кубанские казаки”, которая вышла тоже в довольно суровые послевоенные годы, но показала крестьянскую жизнь сплошным праздником — и праздник получился на славу. Так было и в раннем стихотворении Твар – донского “Гость”, где к колхознику приезжает единоличник (на своей телеге со своим конем!), чтобы посмотреть: а стоит ли вступать в колхоз?

(Можно подумать, что дело было добровольным.) Он-то сам не может решиться вынуть из кошелки привезенный “ржаной с начинкой пирог”, а хозяева ему поллитровку ставят и яичницу “во всю сковороду”! Хвастается колхозник хлебом и льном, лошадьми, коровами и телятами: “А скот был сытый, плавный, чистокровный”.

Этот сюжет Твардовский включил позднее в поэму “Страна Муравия”. Старое вино будет влито в новые мехи.

И черные — с построек старых — бревна Меж новых хорошо легли в забор. Многозначительный образ!

Словно символ того, как люди старого, темного сознания все же входят в новую жизнь. Такой образ нельзя потерять, и те же бревна “хорошо легли” в текст поэмы. И бревна старые в забор Меж новых улеглись.

Одним словом, правду жизни следовало втиснуть в прокрустово ложе “социализма”, забыв о крестьянской трагедии. Надо было вспомнить, как страдали бедняки от кулаков.

Твардовский описал несчастную долю девушки, выданной за богатого хозяина, у которого “скот хоботастый, сытый, чистокровный”. Уж не этот ли скот оказался на колхозном дворе? Помните, в “Госте” сказано точно так же о скоте?

Впрочем, разве дело в одном лишь скоте? В колхозе людям и работается весело (еще бы — ведь за “трудодни”!), и свадьба гуляется от души (где и Никите Моргунку перепало как гостю).

А на кулацком на дворе, “где журавель колодезный — и тот звучал с торжественностью церковной”, — в том “немилом, нежилом раю” бедной бесприданнице нет ни веселья, ни жизни, она бежит с постылого двора в чем была. Ты хлопотала по двору чуть свет, В грязи, в забвеньи подрастали дети, И не гадала ты, была ли, нет Иная радость и любовь на свете. Об этом пишет он в своей миниатюре.

Что было, то было: участью жены в большом крестьянском хозяйстве (как и участью мужа) была работа от зари до зари. А в строках Твардовского есть искренняя боль и искренняя вера в возможность иной, радостной жизни. А чем кончается кулацкая жизнь?

Угрюмых супругов раскулачивают и ссылают: И с ним одним, угрюмым стариком, Куда везут вас, ты спокойно едешь, Молчащим и бессмысленным врагом Подписывавших приговор соседей. Не правда ли, в этом очень “идейном” стихотворении, в этих “правильных” словах все же чувствуется “немая боль” I высылаемых крестьян.

Да и как не быть боли? Односельчане “подписали приговор” соседу-кулаку, как своему врагу. На фоне этой скрипу-1чей телеги, увозившей на Соловки классовых врагов, особенно • должна была впечатлять идиллическая картина новой жизни всей Смоленщины: Край мой деревенский, шитый лыком, Ты дивишься на свои дела.

Слава революции великой Стороной тебя не обошла. Славной жизнью, сытой и веселой — Новая Смоленщина моя.

Было все это. Но какой ценой. Миллионы умерших от голода мужиков в Поволжье и на Украине.

А сколько было (лучших работников сослано или расстреляно. Сами же мужики расстреливали мужиков. И вот уже новая героиня порта горюет, что родители не позволили ей выйти замуж по любви за пастуха, выдали за кулака жить?

и что теперь, как Поздно о том говорить, горевать, Батьке бы с маткой заранее знать, Знать бы, что жизнь повернется не так, Знать бы, чем станет пастух да батрак. “Жизнь повернется не так” — надолго, хотя не навсегда.

В этом вопросе председатель колхоза, у кого гостил Никита Моргунок, оказался плохим пророком. В наши дни поэма “Страна Муравия” своей правдивостью и драматизмом напоминает нам о цене, которую народ платит за то, что жизнь поворачивается “не так”. — Что за помин?

— Помин общий! — Кто гуляет? — Кулаки!

Поминаем душ усопших, Что пошли на Соловки… Их везли, везли возами… С детками и пожитками.

Вот и снова “немая боль” в очень оптимистической поэме. Жуткая картина выселения человека из воли в неволю, что равносильно почти выселению из жизни в смерть.

Нет, не случайно у Твардовского зазвучала песенка о божьей птичке: Отчего ты, божья птичка, Звонких песен не поешь? Жить я в клетке не хочу, Отворите мне темницу, Я на волю полечу.

Невольно вспоминается стихотворение А. С.

Пушкина “Птичка”. Сложены эти строки в 1823 году, но прошло столетие — и вновь пришлось писать о птичке в клетке, но уже без всякой надежды. Через двадцать лет наступила хрущевская “оттепель”.

Прав был И. Г.

Эренбург, лед тронулся — и его уже нельзя было остановить никаким “застоем”. Твардовский внутренне раскрепостился и “немую боль в слова облек”. Одна за другой пишутся поэмы, о которых он прежде мечтать не мог: “За далью — даль”, “Теркин на том свете”.

Нещадно изобличающие строки, бичующие бюрократизм, очковтирательство, показуху. Немало таких строк и в посмертно опубликованной поэме “По праву памяти”: Пред лицом ушедших былей Не вправе мы кривить душой, — Ведь эти были отплатили Мы платой самою большой… За два года до своей смерти Твардовский отверг все запреты на память — предал гласности память о крестьянской трагедии 30-х годов: …

не те уже годочки,— Не вправе я себе отсрочки Предоставлять. Гора бы с плеч — Еще успеть без проволочки Немую боль в слова облечь, Ту боль, что скрыта временами И встарь теснила нам сердца…

“По праву памяти” — это осмысление поэтом опыта всей прожитой жизни. Она отмечена новым уровнем постижения народной правды. Это острое социально-гражданственное и лирико-философское раздумье о непростых путях истории, о судьбе отдельной личности.

Она пронизана требованием большой и бескомпромиссной правды, воскрешающей “живую быль” и боль нелегких страниц нашего исторического прошлого. Поэма отмечена характерной для Твардовского глубиной и силой поэтического обобщения. Сама память в его поэме — это не просто воспоминание о былом, а невозможность забыть, неотпускающая боль души, постоянное тревожное и суровое напоминание о том, что никогда не изгладится в сердце человеческом.

Сам мотив поиска правды — как истины и справедливости — сквозной в поэме и пронизывает ее текст от обращения к себе во вступительных строках и до завершающих ее слов. В этой поэме развиваются и углубляются мотивы, прозвучавшие в книге “За далью — даль” (особенно в главах “Так это было”, “Друг детства”), но приобретшие здесь глубоко личностный характер.

Все это поистине выстрадано поэтом, поскольку речь идет о драматической судьбе его семьи, самых близких людей, о его собственной судьбе. О великом подвиге народа в годы войны, когда решалась судьба Родины, когда народ, отдавший сынов и дочерей во имя этого подвига, показал, на какие жертвы он способен, рассказал Твардовский. И о том, какие бесчинства совершались “во имя этого народа”, рассказал честно, правдиво.

И помнил, помнил и берег эту память свято. Но вера в то, что “и впредь как были — будем — какая вдруг ни грянь гроза, — людьми из тех людей, что людям, не пряча глаз, глядят в глаза”, пронизывает все произведения поэта.

На долю Твардовского выпало стать поэтическим зеркалом трех трагических периодов, потрясших мир, и большую и малую родину. Он пережил, перестрадал и 30-е и 40-е годы, и послевоенные годы — и, наконец, ему посчастливилось пережить, как говорили древние греки, катарсис — очищение души. Поэт такой судьбы имел полное право по-пушкински горделиво, по-маяковски дерзко написать о себе: Вся суть в одном-единственном завете: То, что скажу, до времени тая, Я это знаю лучше всех на свете — Живых и мертвых — знаю только я.

Сказать то слово никому другому Я никогда бы ни за что не мог Передоверить. Даже Льву Толстому — Нельзя. Не скажет — пусть себе он бог.

А я лишь смертный. За свое в ответе.

Я об одном при жизни хлопочу: О том, что знаю лучше всех на свете, Сказать хочу. И так, как я хочу. Простота языка Твардовского загадочна, как простота Пушкина.

“Эта простота, меткое слово, — писал Б. Пастернак, — помогла завоевать сердца миллионов…

” Твардовский был не просто представителем своего времени, а его выдающимся представителем. Он жил и работал в полную силу, прекрасно понимая, что не в полную силу нельзя писать. Это было бы безнравственно по отношению к народу, к России.

“Силу можно показать, когда говоришь в полный голос”, — писал Ф. Абрамов. И по сей день этот голос “правды сущей”, голос “прямо в души бьющий” доходит до душ и сердец наших.

(function(){