«Котик Летаев» Белого в кратком изложении

Здесь, накрутосекущей черте, впрошлое бросаю ядолгие инемые взоры. Первые миги сознания напороге трехлетия моего— встают мне. Мне тридцать пять лет. Ястою вгорах, среди хаоса круторогих скал, громоздящихся глыб, отблесков алмазящихся вершин. Прошлое ведомо мне иклубится клубами событий. Мне встает моя жизнь отущелий первых младенческих лет докрутизн этого самооознающего мига иоткрутизн его допредсмертных ущелий— сбегает Грядущее. Путь нисхождения страшен. Через тридцать пять лет вырвется уменя мое тело, постремнинам сбежав, изольется ледник водопадами чувств. Самосознание мне обнажено; ястою среди мертвых опавших понятий исмыслов, рассудочных истин. Архитектоника смыслов осмыслилась ритмом. Смысл жизни— жизнь; моя жизнь, она— вритме годин, мимике мимо летящих событий. Ритмом зажглась радуга наводометных каплях смыслов. Ксебе, младенцу, обращаю явзор свой иговорю: «Здравствуй, ты,странное!»

Я помню, как первое «ты— еси» слагалось мне избезобразных бредов. Сознания еще небыло, небыло мыслей, мира, инебыло Я.Был какой-то растущий, вихревой, огневой поток, рассыпавшийся огнями красных карбункулов: летящий стремительно. Позже— открылось подобие,— шар, устремленный вовнутрь; отпериферии кцентру неслось ощущениями, стремясь осилить бесконечное, исгорало, изнемогало, неосиливая.

Мне говорили потом, уменя был жар; долго болел явтовремя: скарлатиной, корью…

Мир, мысли,— накипь наставшем Я,еще несложилось сознание мне; небыло разделения на«Я» и«не-Я»; ивбезобразном мире рождались первые образы— мифы; издышащего хаоса— как извод скалящиеся громады суши— проступала действительность. Головой япросунулся вмир, ноногами еще был вутробе; измеились ноги мои: змееногими мифами обступал меня мир. Тонебыл сон, потому что небыло пробуждения, яеще непроснулся вдействительность. Тобыло заглядывание назад, себе заспину убегающего сознания. Там подсмотрел явкровавых разливах красных карбункулов нечто бегущее ивлипающее вменя; состарухой связалось мне это,— огненно-дышащей, сглазами презлыми. Спасался отнастигающей старухи я,мучительно силился оторваться отнее.

Представьте себе храм; храм тела, что восстанет втри дня.В стремительном беге отстарухи яврываюсь вхрам— старуха осталась снаружи,— под сводами ребер вхожу валтарную часть; под неповторимые извивы купола черепа. Здесь остаюсь яивот, слышу крики: «Идет, уже близко!» Идет Он,иерей, исмотрит. Голос: «Я…» Пришло, пришло— «Я…».

Вижу крылья раскинутых рук: нам знаком этот жест идан, конечно, вразбросе распахнутом дуг надбровных…

Квартирой отчетливо просунулся мне внешний мир; впервые миги сознания встают: комнаты, коридоры, вкоторые если вступишь, тоневернешься обратно; абудешь охвачен предметами, еще неясно какими. Там, среди кресел всерых чехлах, встает мне втабачном дыму лило бабушки, прикрыт чепцом голый череп её, ичто-то грозное воблике.В темных лабиринтах коридоров там топотом приближается доктор Дорионов,— быкоголовым минотавром представляется онмне. Мне роится мир колыханиями летящих линий нарисунках обой, обступает меня змееногими мифами. Переживаю катакомбный период; проницаемы стены, и,кажется, рухни они,— вребрах пирамид предстанет пустыня, итам: Лев. Помню яотчетливо крик: «Лев идет»; косматую гриву ипасти оскал, громадное тело среди желтеющих песков. Мне потом говорили, что Лев— сенбернар, наСобачьей площадке киграющим детям подходил он.Нопозже думалось мне: тонебыл сон инедействительность. НоЛев был; кричали: «Лев идет»,— иЛев шел.

Жизнь— рост; внаростах становится жизнь, вбезобразии первый нарост мне был— образ. Первые образы-мифы: человек— сбабушкой связался мне он,— старуха, вней виделось мне что-то отхищной птицы,— бык илев….

Квартирой просунулся мне внешний мир, ястал жить вставшем, вотвалившейся отменя действительности. Комнаты— кости древних существ, мне ведомых; ипамять опамяти, одотелесном жива вомне; отсвет её навсем.

Мне папа, летящий вклуб, вуниверситет, скрасным лицом вочках, является огненным Гефестом, грозит онкинуть меня впучину безобразности.В зеркалах глядит бледное лицо тети Доги, бесконечно отражаясь; вней— дурной бесконечности звук, звук падающих изкрана капель,— что-то те-ти-до-ти-но.В детской живу яснянюшкой Александрой. Голоса её непомню,— как немое правило она; сейжить мне позакону. Темным коридором пробираюсь накухню сей,где раскрыта печи огненная пасть икухарка наша кочергой сражается согненным змеем. Имне кажется, трубочистом спасен ябыл открасного хаоса пламенных языков, через трубу был вытащен вмир. Поутрам изкроватки смотрю янашкафчик коричневый, стемными разводами сучков.В рубиновом свете лампадки вижу икону: склонились волхвы,— один черный совсем— это мавр, говорят мне,— над дитятей. Мне знаком этот мир; мне продолжилась наша квартира варбатскую Троицкую церковь, здесь вголубых клубах ладанного дыма глаголил Золотой Горб, вещала Седая Древность иголос слышал я:«Благослови, владыко, кадило».

Сказкой продолжился миф, балаганным Петрушкой. Уже нет няни Александры, гувернантка Раиса Ивановна читает мне окоролях илебедях.В гостиной поют, полусон мешается сосказкой, авсказку вливается голос.

Понятий еще невыработало сознание, яметафорами мыслю; мне обморок: то— куда падают, проваливаются; наверное, кПфефферу, зубному врачу, что живет под нами. Папины небылицы, страшное бу-бу-бу застеной Христофора Христофоровича Помпула,— онвсе вЛондоне ищет статистические данные и,уверяет папа, ломает ландо московских извозчиков: Лондон, наверное, иесть ландо, пугают меня. Голос довременной древности еще внятен мне,— титанами оборачивается память оней, память опамяти.

Понятия— щит оттитанов…

Ощупями космоса ясмотрю вмир, намосковские дома изокон арбатского нашего дома.

Этот мир разрушился вмиг ираздвинулся вбезбрежность вКасьяново,— мылетом вдеревне. Комнаты канули; встали— пруд стемной водой, купальня, переживание грозы,— гром— скопление электричества, успокаивает папа,— нежный агатовый взгляд Раисы Ивановны…

Вновь вМоскве— тесной теперь показалась квартирка наша.

Наш папа математик, профессор Михаил Васильевич Летаев, книгами уставлен его кабинет; онвсе вычисляет. Математики ходят кнам; нелюбит ихмама, боится— иястану математиком. Откинет локоны мне солба, скажет— немой лоб,— второй математик!— страшит её преждевременное развитие мое, иябоюсь разговаривать спапой. Поутрам, дурачась, ласкаюсь якмаме— Ласковый Котик!

В оперу, набал, уезжает мама вкарете сПоликсеной Борисовной Блещенской, про жизнь свою вПетербурге рассказывает нам. Это ненаш мир, другая вселенная; пустым называет его папа: «Пустые они, Лизочек…»

По вечерам изгостиной мысРаисой Ивановной слышим музыку; мама играет. Комнаты наполняются музыкой, звучанием сфер, открывая таимые смыслы. Мне игрою продолжилась музыка.

В гостинной яслышал топоты ног, устраивался «вертеп», ифигурка Рупрехта изсени зеленой ели перебралась нашкафчик; долго смотрела наменя сошкафчика, куда-то затерялась потом. Мне игрою продолжилась музыка, Рупрехтом, клоуном красно-желтым, подаренным мне Соней Дадарченко, красным червячком, связанным Раисой Ивановной— jakke— змеей Якке.

Мне папа принес уже библию, прочел орае, Адаме, Еве измее— красной змее Якке. Язнаю: иябуду изгнан израя, отнимется отменя Раиса Ивановна— что занежности сребенком! Родили бысвоего!— Раисы Ивановны больше нет сомной. «Вспоминаю утекшие дни— недни, аалмазные праздники; дни теперь— только будни».

Удивляюсь закатам,— вкровавых расколах небо красным залило все комнаты. Доужаса узнанным диском огромное солнце тянет кнам руки…

О духах, духовниках, духовном слышал яотбабушки. Мне ведомо стало дыхание духа; как вперчатку рука, входил всознание дух, вырастал изтела голубым цветком, раскрывался чашей, икружилась над чашей голубка. Оставленный Котик сидел вкреслице,— ипорхало над ним Явтрепете крыльев, озаренное Светом; появлялся Наставник— иты,нерожденная королевна моя,— была сомною; мывстретились после иузнали друг друга…

Я духовную ризу носил: облекался водежду изсвета, крыльями хлопали два полукружия мозга. Невыразимо сознание духа, иямолчал.

Мне невнятен стал мир, опустел иостыл он.«Ораспятии накресте уже слышал отпапы я.Жду его».

Миг, комната, улица, деревня, Россия, история, мир— цепь расширений моих, доэтого самосознающего мига. Язнаю, распиная себя, буду вторично рождаться, проломится лед слов, понятий исмыслов; вспыхнет Слово как солнце— воХристе умираем, чтобы вДухе воскреснуть.


(function(){