Что хотел сказать Достоевский описывая сон Раскольникова?

Раскольников так до самого конца и не подчинился здравому смыслу, тривиальному благоразумию мещанского существования. И на каторге он размышлял: «И что в том, что через восемь лет ему будет только тридцать два года и можно снова начать еще жить! Зачем ему жить? Что иметь в виду? К чему стремиться? Жить, чтобы существовать? Но он тысячу раз и прежде готов был отдать свое существование за идею, за надежду, даже за фантазию. Одного существования всегда было мало ему; он всегда хотел большего», потому что в нем и во время его кровавой «пробы», и после ее неудачи, и в долгие годы наказания не переставало жить чувство потрясенной справедливости.

Сон Раскольникова – страшная, грандиозная и совершенная по выполнению «вставка», сосредоточившая в себе в сжатой, конденсированной форме тысячелетний трагизм угнетения и порабощения, вековечную жестокость, на которой всегда держался мир, и такую страстную тоску по гуманности и справедливости, которая вряд ли где еще выразилась с такой грызущей, тревожащей энергией. Кровь, взывающая к состраданию во_ сне Раскольникова, это кровь жертв, а не хозяев и повелителей, которых приходится насильственно смирять, она ничем не может быть оправдана, она вопиет об отмщении, она зовет к борьбе. Прав мальчик, в исступлении бросившийся с сжатыми кулачонками на зверя – Миколку; поучение отца: «пьяные шалят, не наше дело, пойдем!» – звучит лишь как отговорка бытового, бессильного и трусливого здравого смысла.

Мало того, в изображении поведения толпы, присутствующей при трагически-символической сцене избиения лошади, чувствуются, сознательные или бессознательные, это не имеет большого значения, реминисценции из Щедрина. В очерке «К читателю» 1862 бьют не лошадь, а человека «но можно ведь сечь и людей», а присутствующая при этом толпа ведет себя точь-в-точь как толпа в жестоком сне Раскольникова. И у Щедрина, как позже у Достоевского, в ней находится только один сердобольный, но бессильный помочь старик: «А толпа была весела, толпа развратно и подло хохотала и неистово гудела тысячеустая. «Накладывай ему! накладывай! вот так! вот так!» – вторила она мерному хлопанью кулаков. Только один нашелся честный старик, который не вытерпел и прошептал: «разбойники!» – но и то заметив, что его расслышали», стушевался.

Современники и друзья Достоевского не сомневались в том, что на деле имеет в виду Раскольников, говоря о новом Иерусалиме. Н. Ахшарумов, сам бывший петрашевец, писал в статье о романе, помещенной в журнале «Всемирный труд»: «Насчет того, что собственно Раскольников разумеет под новым Иерусалимом, сомнения нет. Это тот новый порядок жизни, к которому клонятся все стремления социалистов порядок, в котором всеобщее счастье может осуществиться, и Раскольников готов верить в возможность такого порядка, мо крайней мере, он не оспаривает его возможности».

«Господи! – в тщетной надежде «засверкав глазами», всю душу вкладывая в свой вопль, кричит Катерина Ивановна,- неужели ж нет справедливости!» В слезах бежит она на улицу «с неопределенною целью где-то сейчас, немедленно и во что бы то ни стало найти справедливость». Потрясенное чувство оскорбленной справедливости проходит через весь роман, и – что очень важно – оно сопутствует каждому шагу его главного героя.

Однако в неизмеримо более трагическом, чем сцена из цикла «О погоде», сне Раскольникова есть некоторые важные ноты, которых у Некрасова нет. Это, с одной стороны, сознание беспомощности правды, равной беспомощности ребенка, а с другой – превращение проблемы применения силы против зла в проблему права лйа пролитие крови вообще.

Роман так создан, так «построен», что тревожащие совесть, неутоленные, взывающие к помощи страдания людские показаны не. в противовес Раскольникову, а как бы его глазами и таким образом, что сочувствия Достоевского в этом сливаются с сочувствиями Раскольникова. Весь роман пронизан скорбью о том, что мир несправедлив, и весь звенит, как напряженная струна, мольбою о справедливости.

Уже обложенный со всех сторон Порфирием, уже наполовину сдавшийся, Раскольников продолжает придерживаться идеала нового Иерусалима, который сменит на земле всеобщую свалку каждого против каждого и всех против всех. Разговор о новом Иерусалиме двусмыслен: Порфирий подразумевает под новым Иерусалимом религию, Апокалипсис, Раскольников – утопический Рай на земле, новый Иерусалим сенсимонистов и других утопистов, по-своему толковавших Евангелие.

Нет никакого сомнения, что сон Раскольникова создан на основе стихотворной сцены Некрасова. Достоевский ее запомнил на всю жизнь. В «Братьях Карамазовых» ее вспоминает Иван в главе «Бунт»: «У Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, «по кротким глазам»: Мужик бьет ее, бьет с остервенением, бьет, конь не понимая, что делает, в опьянении битья сечет больно, бесчисленно: «Хоть ты и не в силах, а вези, умри, да вези!» Клячонка рвется, и вот он начинает сечь ее, беззащитную, по плачущим, по «кротким глазам». Вне себя она рванула и вывезла и пошла, вся дрожа, не дыша, как-то боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно,- у Некрасова это ужасно. Но ведь это всего только лошадь, лошадей и сам бог дал, чтоб их сечь: Но можно ведь сечь и людей».

(function(){